Хочу начать с одного простого вопроса — такого, на который, кажется, любой ответит сразу: кому принадлежит твоё тело? Большинство из нас не задумываясь скажут: «мне, конечно, мне, а кому же ещё?» Это самая интуитивная мысль современного человека: «моё тело — моё дело», «я в нём прожил всю жизнь — значит, оно моё», «я сам им распоряжаюсь, я сам решаю, что с ним делать».
Но давайте остановимся. А ты сам его получил? Ты выбирал, какого роста ты будешь, какие у тебя будут глаза и волосы? Ты выбирал, будут ли у тебя проблемы со зрением, со спиной, с сердцем; какие болезни ты унаследуешь от родителей? Нет — оно пришло к тебе без твоего согласия. Кто-то доволен своим телом, кто-то не очень, но мы живём с ним такое, какое оно есть.
Хорошо, не выбирал — но управляю же им сейчас. На самом деле и это не вполне так. Сердце бьётся само, желудок переваривает пищу сам, сном ты тоже не управляешь — ты не выбираешь момент, когда заснуть, а просто теряешь сознание. Тело стареет против твоей воли. Большая часть того, что в тебе происходит каждую секунду, происходит без тебя.
И самое неприятное: «хозяин» этого тела не может решить, когда его оставить. Ты не выбираешь день и час смерти и не определяешь, как именно это произойдёт. Тело уйдёт от тебя без согласования и без предупреждения, и ты с этим ничего не сделаешь.
Итого: ты не выбирал тело, ты не управляешь им полностью, ты не выбираешь, когда его отдать. Если так — в каком смысле оно «твоё»? В современном языке «моё» означает: я выбрал, я владею, я могу распорядиться. А ты ничего из этого с телом сделать не можешь.
Получается забавный парадокс. Мы интуитивно говорим: «моё тело — моё дело». Этот слоган печатается на майках, звучит в соцсетях, повторяется в школах. Никто не имеет права тебе говорить, что с твоим телом делать — ни родители, ни общество, ни Бог. А в реальности — мы постоянно отдаём своё тело кому-то. Когда государство объявляет мобилизацию — мы идём служить. Помните пандемию? Маски, паспорта вакцинации, очереди — тело гражданина оказалось не очень-то его. Когда мода говорит, как должно выглядеть тело — мы переделываем: голодаем, потеем в спортзалах, идём к косметологам. Двадцать лет назад идеал был один, сегодня другой, а мы бежим за ним, потому что «так сейчас принято». Когда тело заболевает — мы передаём его врачам полностью: «делайте, что нужно», подписываем согласие, которого сами не понимаем, ложимся под наркоз и сдаёмся. А в конце приходит старость, и тело перестаёт нас слушаться; а потом приходит смерть — и тело уходит без нас.
Мы говорим: «тело — моё», а живём так, будто оно постоянно у кого-то — то у государства, то у моды, то у врачей, то у времени. Просто мы делаем вид, что мы хозяева. А Павел даёт совсем другой ответ — ответ, перекраивающий всё, что мы только что перечислили. Он не говорит «твоё», не «государства», не «моды или врачей».
Контекст
Сначала — немного контекста. Мы уже несколько недель идём по первому посланию к Коринфянам и видели разные проблемы в этой церкви: разделения вокруг любимых учителей в первых четырёх главах, церковную дисциплину и грех, с которым ничего не делали, в пятой главе, суды братьев друг с другом в языческих судах в начале шестой. И вот Павел подходит к ещё одной — может быть, самой чувствительной для Коринфа — теме: к теме блуда, к теме отношений между мужчиной и женщиной, к теме того, что христианин делает со своим телом.
То, о чём писал Павел, — не оторванная реальность 2000-летней давности. У современной западной цивилизации очень много общего с Коринфом. Коринф был портовым городом на перекрёстке двух морей. Через него шли купцы, моряки, солдаты и рабы со всех уголков империи — богатый, шумный, разномастный город; сегодня бы мы сказали — космополитичный. И у этого города была особая репутация: настолько особая, что в греческом появился глагол «коринфствовать» — то есть жить развращённо. Римский поэт Гораций в одном из своих посланий написал: «не всякому дано попасть в Коринф», и это быстро стало поговоркой. Развлекаться там было дорого — такой Лас-Вегас первого века. Коринф был синонимом порочного удовольствия.
Звучит знакомо? Если честно, современный западный мир от Коринфа ушёл не очень далеко. Та же культура удовольствия, та же экономика желания. Лозунги, которые мы сегодня слышим, — это перефраз коринфских: «бери от жизни всё», «моё тело — моё дело», «It’s my life», YOLO. Коринфяне говорили ровно то же самое, только на греческом. И этот фон важен: когда Павел в этом тексте пишет «бегайте блуда», он пишет не в теоретическую пустоту — он пишет в город, где блуд был частью городской культуры, частью религии, частью экономики.
Это языческое мышление проникло и в христианскую среду. Некоторые коринфские христиане рассуждали так: «мы выросли в этой культуре, мы покаялись и крестились, но тело — это земное, тело всё равно сгниёт, какая разница, что я делаю с телом, если в конце концов оно в прах возвратится? Тем более что я свободен во Христе и дела не влияют на спасение, — поэтому всё мне позволительно». Вот откуда лозунг, с которого начинается наш текст. «Всё мне позволительно» — это не Павел придумал, это их собственный слоган. Другими словами: YOLO, бери от жизни всё.
А прямо перед нашим текстом, в 9–11 стихах, Павел приводит список неприемлемого для христиан поведения: блудники, идолослужители, прелюбодеи, малакии, мужеложники — и пишет:
И такими были некоторые из вас; но омылись, но освятились, но оправдались. (1 Кор. 6:11)
То есть он напоминает: вы были там, вас оттуда вытащили — а теперь что? «Всё мне позволительно»? Возвращаемся обратно? Нет, не возвращаемся. Павел разбирает их лозунг стих за стихом, и мы пройдём вместе с ним по всему отрывку. Весь наш разговор уложится в три «С»:
- свобода (стих 12): что Павел понимает под христианской свободой?
- святыня (стихи 13–15): почему тело — не просто тело, а святыня?
- союз (стихи 16–18): что значит «одна плоть» и почему мы должны «бегать от блуда»?
I. Свобода
Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною. (1 Кор. 6:12)
Большинство комментаторов склоняются к тому, что «всё мне позволительно» — это был лозунг в Коринфе, присказка типа YOLO. Скорее всего, он появился у них из неправильно понятого Павлова учения о свободе. Павел действительно учил о свободе во Христе: христианин не оправдывается соблюдением правил, христианин оправдан верой, и Христос освобождает верующего в Него от гнёта закона и власти греха.
Послушайте, как он пишет к Римлянам:
Ибо мы признаём, что человек оправдывается верою, независимо от дел закона. (Рим. 3:28)
Другими словами, закон соблюдать не нужно, чтобы получить оправдание, потому что ни у кого во вселенной это и не получилось, кроме Иисуса Христа. Или:
Закон духа жизни во Христе Иисусе освободил меня от закона греха и смерти. (Рим. 8:2)
Что мог сделать закон — только осудить на смерть, и в этом была несвобода: мы как смертники в камере ожидали справедливой для нас смертной казни, но Христос отпустил нас на свободу, потому что занял наше место преступника. И самое сильное:
Конец закона — Христос, к праведности всякого верующего. (Рим. 10:4)
Закон закончился, потому что пришёл Христос, и верующий больше не стоит перед Богом со списком грехов против закона — христианин стоит во Христе, оправданный праведностью Иисуса.
Для иудея, всю жизнь жившего под законом, это была весть настоящего освобождения. И для язычника, привыкшего умилостивлять богов жертвами, — это была весть освобождения. Именно эта весть и перевернула религиозный мир первого века. А коринфяне услышали только «свобода без обязательств». Они услышали только свободу как противопоставление закону: закона больше нет? — прекрасно, это значит «всё мне позволительно». Но Павел сам предвидел такое прочтение и в том же послании к Римлянам задаёт вопрос, который у них возник, и сам же отвечает:
Что же? станем ли грешить, потому что мы не под законом, а под благодатью? Никак. (Рим. 6:15)
Свобода во Христе — это не свобода делать что угодно. Это свобода от греха, а не свобода для греха.
Коринфяне взяли одну строчку из богатого апостольского учения, вырезали её из контекста и сделали из неё лозунг. Этим лозунгом они оправдывали блуд, объедение и пьянство. Павел цитирует их собственные слова — и немедленно начинает их поправлять. Он не спорит с первой частью, не говорит: «нет, не всё позволительно». Он отвечает иначе: хорошо, допустим, всё позволительно — но что это значит и что значит свобода?
Коринфяне понимали свободу так, как её часто понимают дети: «долой запреты и ограничения!» Я узнаю это понимание, потому что у меня самого было такое же в детстве. Когда я был маленьким, лет пяти-шести, я мечтал: «вот вырасту — никто не будет говорить мне, что есть; буду есть чипсы и конфеты когда захочу и запивать всё это кока-колой; буду ложиться спать когда захочу; буду покупать игрушки какие хочу». Если у вас есть дети — вы понимаете, о чём я.
Но с возрастом приходит мудрость, и наше понимание свободы тоже становится зрелым. Мало кто из взрослых ест конфеты так, как мечтал в детстве. Если есть много сладкого, можно заработать диабет; если вообще много есть — можно заработать ожирение. Жизнь по принципу «ем что хочу, и никто мне не указ» рано или поздно приводит в больницу — а то и убивает раньше времени. И я больше не покупаю все игрушки, какие хочу. Да, у меня появились деньги, которые я могу тратить, но денег не бесконечное количество, и есть другие приоритеты: купить еду семье — важнее, оплатить школу детям — важнее, всех одеть и дать крышу над головой — всё это важнее. Если вместо всего этого я буду покупать игрушки, какие захочу, эта «наивная свобода» навредит моей семье. В детстве я думал: взрослый — это тот, кому всё разрешено. Я повзрослел, и мне действительно стало больше разрешено. Но не всё, что разрешено, я выбираю. Не всё, что позволительно, оказалось хорошим и полезным. Это не потеря свободы — это её зрелость.
Павел даёт нам два теста, чтобы отличить взрослую свободу от детской. Первый тест — здесь же, в 12 стихе: «ничто не должно обладать мною». То есть то, что сегодня кажется тебе свободой, завтра может стать твоим господином. И тогда ты уже не свободен — ты раб. А значит, это не было свободой никогда. Посмотрите вокруг: наш мир — самый зависимый в истории. Зависимость от никотина, алкоголя, наркотиков, порнографии, азартных игр, бесконечного скроллинга в телефоне, спонтанных покупок, страсти жить красиво и казаться чем-то большим, чем ты есть. В каждом случае человек начинал со слов: «я свободен», «я имею право», «я могу остановиться, когда захочу». И в каждом случае оказывалось — он уже не может. Это не свобода. Это новое рабство.
Второй тест Павел даёт здесь же, в 12 стихе, и подробно развивает в 10-й главе: «не всё полезно». Павел не спрашивает «имею ли я право делать то или иное?» — он спрашивает иначе: принесёт ли это пользу мне, принесёт ли пользу тем, кто рядом, назидает ли это меня и других? Это уже не детский вопрос «можно или нельзя» — это взрослый вопрос «полезно или нет». Мудрость часто приходит с возрастом. Но иногда возраст приходит один, и мы так и остаёмся до конца жизни с детским пониманием свободы как вседозволенности.
Подумайте даже о Боге. Бог — всемогущий, суверенный, делает что хочет; Он самая свободная личность во вселенной. И при этом Бог не может лгать, не может грешить, не может нарушить Свои обещания, не может отречься Себя. Это не значит, что Он не свободен — Он абсолютно свободен. Но Его свобода имеет форму, и эта форма — Его собственная святая природа. Это то, что коринфянам следовало бы знать, и это то, что нам следовало бы помнить.
II. Святыня
Переходим к практике. Следующий отрывок — наверное, самый откровенный во всём послании:
Пища для чрева, и чрево для пищи; но Бог уничтожит и то и другое. Тело же не для блуда, но для Господа, и Господь для тела. (1 Кор. 6:13)
Сразу возникает вопрос — причём здесь пища? Контекст и до, и после — это интимные отношения. Павел только что говорил о неприемлемых грехах, связанных с блудом; дальше он скажет о том, как коринфские братья ходили к блудницам; в 7 главе он будет говорить об обязанностях мужа и жены по отношению друг к другу. Это всё об интимных отношениях — и вдруг фраза про желудок.
На самом деле это не Павел вдруг заговорил о еде — это коринфяне. «Пища для чрева» — это ещё один их слоган. И слоган этот был не про еду — он как раз был про это. Их логика была проста: еда для коринфянина — это просто биология. Голоден — пошёл и поел. «Желудок для пищи, пища для желудка» — никакой моральной дилеммы. Открыл холодильник, поел — и никто не читает тебе нотаций о том, что ты ел на ужин. Только эта логика у них работала не только в еде. Ту же самую логику — про желудок — они переносили и на половые отношения: «тело для близости, близость для тела»; «половое влечение — это естественная потребность, как голод»; «ты же не ограничиваешь себя, когда хочешь есть? — пошёл и поел; вот так же и с интимной жизнью».
Мы живём в похожей среде — мир вокруг нас думает об этом так же. Почти все знают, что сексуальная революция началась в Сан-Франциско в 1960-х. Но мало кто знает, что в СССР в 1920-х был точно такой же тренд. Александра Коллонтай и её последователи учили новое «поколение строителей социализма»: «половая потребность — как жажда», «удовлетворить её — как выпить стакан воды», «никаких чувств, никаких клятв, никаких обязательств — просто физиология». Это называлось у них «теорией стакана воды»: жаждешь — выпей. И эту мысль можно отследить буквально в каждом поколении от коринфян до сегодня. Разница только в напитке: коринфяне говорили: «пища для чрева, чрево для пищи», советская молодёжь говорила: «половое влечение — как стакан воды». А суть одна и та же: свести близость к аппетиту, к биологической потребности, чтобы её удовлетворение не требовало ни ответственности, ни обязательств, ни завета, ни любви, ни брака, ни формы.
Но здесь стоит остановиться: а что если сам аппетит давно не норма, и мы, называя близость «просто аппетитом», не понимаем, что наш аппетит уже не здоровый? Тим Келлер приводит такую забавную иллюстрацию. Представьте, что вы прилетели на другую планету и, знакомясь с местной культурой, замечаете: юноши, когда поступают в университет и съезжают от родителей, у себя в комнатах вывешивают большие плакаты с сочными бургерами. Они ходят друг к другу в гости и восхищаются красотой этих бургеров. Еда сфотографирована макро, блестит, выглядит очень аппетитно. И когда вы включаете телевизор, идёте по городу или смотрите в телефон — везде одно и то же: рекламные щиты, инстаграм, телевидение — всё про еду, со всех сторон, в любом виде, в обёртке и без. Что бы вы сказали о такой культуре? Либо эти люди умирают от голода, либо их аппетит совершенно извращён, либо и то, и другое.
Это, конечно же, иносказание о нашей культуре. У нас на улицах, в кино, в музыке, в рекламе — всё то же самое, только у нас не еда. И наши люди — либо умирают от нехватки чего-то важного, либо их влечение совершенно выведено из строя, либо и то, и другое. «Пища для чрева, чрево для пищи» — звучит разумно. Но если чрево сломано и аппетит сломан, то и сам аргумент, что «это просто потребность», рассыпается.
Тут Павел резко обрывает их логику:
Тело же не для блуда, но для Господа, и Господь для тела. (1 Кор. 6:13)
Одна эта фраза обнажает: речь у коринфян шла вовсе не о еде. Обратите внимание на грамматику: здесь сильное противопоставление — в греческом стоит союз «δὲ», «но», которое у нас переведено как «же» — тело же не для блуда. Иначе говоря: коринфяне говорят, что тело для близости и близость для тела, — но тело не для блуда, а для Господа, и Господь для тела.
Стоит вглядеться и во вторую половину этой фразы: «Господь — для тела». Это значит, что Бог не безразличен к телу. Богу не всё равно, что вы делаете со своим телом. Богу не чужда материя — Он Сам создал тело. Он и Сам принял тело в Иисусе Христе. И Бог воскресил тело Иисуса из мёртвых. У нас иногда бывает такое наплевательское отношение к телу: «да оно всё равно сгниёт или сгорит, Бог даст нам новое». Но 14-й стих ставит этому отношению точку:
Бог воскресил Господа, воскресит и нас силою Своею. (1 Кор. 6:14)
Вдумайтесь. Здесь не сказано «нас» в каком-то размытом смысле; не «мы воскреснем как бестелесные ангелы». Нет — Он воскресит нас так же, как Христа: в этих самых телах, которые принадлежат нам сейчас. Те самые, которые мы носим сейчас. Те, которые болеют, стареют, устают; те, которые коринфяне считали временными, — именно эти тела будут воскрешены.
И доказательство уже дано. Христос был воскрешён в теле — не как привидение, не как идея, не как «дух, оставшийся после смерти». Он ел рыбу с учениками, Фома вложил руку в Его рану. Это было то самое тело, которое было распято; прославленное, преображённое — но то самое. И так же будут воскрешены наши тела — твоё, не чужое; преображённое, прославленное, без болезней, без старения, без греха — но твоё. Именно это тело, которое ты носишь сейчас, будет стоять перед Богом в вечности — обновлённым.
И дальше — ещё глубже:
Разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы? (1 Кор. 6:15)
Тело христианина не просто его собственное — оно часть тела Самого Христа. И сразу — вопрос, от которого коринфяне должны были оцепенеть:
Итак отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет!
Представьте, какая картина встаёт перед глазами коринфянина, когда он слышит этот вопрос. Вот коринфский христианин — крещёный, исповедующий Христа, член церковной общины. Он идёт по своему обычаю в публичный дом. Для него и для большинства его соотечественников это так же привычно, как зайти в таверну поужинать и выпить стакан воды. Но он же — член тела Христова, соединённый со Христом теснее, чем рука соединена с телом. И вот он берёт это тело — Христово — и соединяет его с блудницей. Жуткая картина: Христос — в публичном доме.
И мы слышим крик Павла. Два слова, передающие всю силу его потрясения: «Да не будет!» Это не просто «нет», это крик «ни в коем случае!». Это не возражение — это крик ужаса. Павел кричит им: «братья, остановитесь, задумайтесь, что вы делаете!»
III. Союз
Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело с нею? ибо сказано: два будут одна плоть. (1 Кор. 6:16)
Павел кричит «да не будет» и дальше объясняет, почему такая бурная реакция. Он говорит: «вы что, не знаете, что становитесь одно тело с блудницей?» — и приводит цитату, которую мы все знаем из книги Бытие. Здесь нам важно понять, что Павел и Моисей имеют в виду под термином «тело» или «одно тело». Для Павла тело — это не просто оболочка, не просто инструмент, не просто биология. Иначе его фраза звучала бы как бессмысленная тавтология: «знайте, что когда два тела физически соединяются, они физически соединяются» — повторять такое дважды нет смысла. «Два будут одна плоть» — это не просто о физическом соединении. Павел говорит о чём-то большем.
Мы и сами понимаем это где-то на интуитивном уровне. Тело — это не просто контейнер, не оболочка для души, не временный сосуд. Тело — это часть твоей сущности. Бог сотворил нас как дух, душу и тело, и мы общаемся с подобными нам, используя не телепатию, а наши тела. Это видно из нескольких простых наблюдений.
Если мы живём далеко от тех, кого любим, одного телефонного звонка недостаточно. Многие из нас знают это по опыту: можно разговаривать с родными часами каждый день — и всё равно скучать по ним. Слава Богу за достижения телекоммуникаций — лет 50 назад такого не было. Но выходит, что разговор по телефону — это не то же самое, что физическое присутствие. Нам нужен живой человек рядом, и вайбер с телеграмом не могут предоставить такой возможности.
Или: когда мы встречаемся после долгой разлуки с друзьями и близкими, мы не ограничиваемся воздушным приветствием — мы бросаемся обнимать тех, кто нам дорог. В этом прикосновении есть что-то реальное, чего не передают никакие словесные приветствия. Перед вами живой человек, он здесь. Это не идея — это его тело, это он сам.
Или: жена ждёт ребёнка, муж готовится стать отцом. Концептуально он знает, что ждёт сына или дочь; представляет, готовится, обустраивает комнату. Но это всё пока только концепция в его голове. А потом рождается малыш — он слышит крик, берёт на руки это маленькое тело, и только тогда по-настоящему понимает, что стал отцом. Потому что отцовство — это не концепция, это связь с конкретным телом, с этим живым, кричащим, тёплым маленьким человечком, который теперь реален.
С другой стороны, когда человек умирает, нам становится нестерпимо грустно — мы плачем. И это удивительно: мы ведь знаем, что душа вечна; знаем, что человек не исчез — его душа у Бога; это только тело перестало функционировать. И всё-таки мы плачем именно потому, что нет тела, которое можно обнять. Мы не можем услышать голос, не можем прикоснуться, не можем побыть рядом. Грусть от потери — это грусть от потери конкретного тела.
Так или иначе, мы общаемся через тела. И есть определённые границы такого общения: где-то расстояние больше, где-то меньше — всё зависит от близости отношений. Но есть особый вид телесного общения, зарезервированный Богом исключительно для одного случая:
…оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут одна плоть. (Быт. 2:24)
Вот сюда Павел нас и приводит. «Одна плоть» в Библии — это не только тело. Это личность целиком: всё, кем ты являешься — физически, эмоционально, духовно, юридически, экономически, социально. Посмотрите, что делает Бог: Он даёт близость как язык — как способ одного человека сказать другому: «я принадлежу тебе, полностью, эксклюзивно, со всем, что я есть». И этот язык работает только в одном контексте — в контексте полной, пожизненной, завещанной принадлежности друг другу.
В истории человечества на интимные отношения было два диаметрально противоположных взгляда. С одной стороны — те, кого можно назвать платонистами; вы наверное слышали выражение «платоническая любовь». К ним можно отнести и средневековых аскетов, и викторианских моралистов. Их мысль проста: «тело — это плохо, и близость — это что-то постыдное». С другой стороны были, назовём их, язычники, коринфяне. Они говорили: «тело — это просто тело, близость — это удовлетворение естественных аппетитов». Одни стыдятся об этом говорить — другие не стыдятся это делать без ограничений. Библейский взгляд не относится ни к тому, ни к другому. Библия говорит: близость не грязная и не безразличная. Близость — это прекрасный дар Бога, данный в одном конкретном контексте: в завете брака.
В браке близость — это клей завета. Там она — язык, которым супруги говорят друг другу «я твой, ты моя» и больше никого нет. Там она — обновление обещания. Там она — как подпись под брачным заветом. И вот что важно понять: близость в Божьем замысле — это не самостоятельный элемент, который можно вынуть из общей упаковки. Это часть упаковки, в которой идут вместе все виды единения: единение жизни, единение имущества, времени, дома, решений, ответственности, детей, старости — единение всего. Тим Келлер в книге «Смысл брака» так это отмечает:
Ты никогда не должен иметь физического единства с кем-либо без единства всей жизни. Бог замыслил физическое единство как носитель, проводник и подтверждение единства всей жизни.
Это значит, что нельзя быть единым на физическом уровне — и утром уйти. Нельзя поставить подпись под заветом, если завета нет и ты не несёшь его. Нельзя сказать «я твой» — и завтра быть чужим. В Божьем дизайне эта связь работает только в одном целом — в браке. Но я забегаю вперёд: это уже тема 7 главы. Сегодня нам важно увидеть фундамент: близость — Божий дар, заточенный под один конкретный контекст. Это подарок для двоих, которые стали одним целым до конца своей жизни.
И поэтому Павел так сильно возмущается, видя, как блуд ломает Божий дизайн. Посмотрите, что делает блуд: он берёт эту подпись, этот язык, эту печать завета — и использует их там, где завета нет. Это как поставить подпись под несуществующим документом. Это как произнести клятву «я твой навсегда» — и тут же её забыть. Когда два человека соединяются физически, но при этом у них нет ни социального единства, ни экономического, ни общих жизненных решений, ни ответственности друг за друга, ни обязательств, ни клятвы, — тогда физическое единство становится монстром. Это как страница, вырванная из книги. Это как одна нота, оторванная от мелодии. Это как печать без документа. Единство на одном уровне без единства на всех остальных — пустая оболочка, которая претендует на смысл, которого в ней нет. И именно это разрушает человека изнутри. Вы думаете, это освобождает, — а это порабощает. Вы думаете, это сближает, — а это ломает способность сближаться в будущем. Вы думаете, это ничего не значит, — а это повреждает самое глубокое в вас.
Блуд — это не просто «неприятно», не просто «Бог сказал нельзя». Блуд — это использование языка завета без завета. Блуд — разрушение самой возможности завета. Вот почему Павел восклицает «Да не будет!» — не потому что он аскет, не потому что он боится тела, не потому что он против близости. Павел восклицает, потому что видит: одну из прекраснейших драгоценностей, которую Бог дал человеку, используют как мусор.
И теперь Павел даёт инструкцию — прямую, короткую, без компромиссов: «Бегайте блуда». Не «постарайтесь как-нибудь не блудить», не «будьте осторожны», не «по возможности избегайте» — убегайте. Буквально это означает «спасайтесь бегством». Это то, что делает Иосиф в книге Бытие, когда жена Потифара тянет его за одежду. Иосиф не стоит, не рассуждает, не пытается объяснить ей её неправоту — он бежит, оставляет одежду в её руках и бежит. И Павел говорит коринфянам и нам: ты не победишь это, стоя и философствуя, — беги!
И ещё одно слово в этом стихе — «πορνεία» (порнея). Так по-гречески звучит слово, которое переведено на русский как «блуд», и от этого же слова происходит слово «порнография». Павел говорит — убегайте от порнеи. И он говорит не только о супружеских изменах. Он говорит о любой близости вне Божьего дизайна — то есть вне брака: до брака, между браками, параллельно браку, в кино, в интернете, в воображении — всё это порнея. Потому что Божий дизайн один — близость только в завете брака. Всё остальное — это та самая монструозность, о которой мы только что говорили.
…всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела. (1 Кор. 6:18)
На первый взгляд это странное утверждение: почти все грехи так или иначе вовлекают тело. Воровство использует руки, сплетня — язык, обжорство — желудок, пьянство — печень, лень — всё разом. А Павел говорит: все эти грехи вне тела; блуд — единственный грех против собственного тела. Он имеет в виду, что блуд — это не просто использование тела как инструмента. Блуд использует то самое тело — которое создано для Господа, выкуплено Кровью Христа, доверено тебе в управление как святыня, предназначено к воскресению, — и направляет его против собственного предназначения. Это самооскверение. Как если бы священник собственными руками осквернил свой храм.
Заключение
Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святаго Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои? (1 Кор. 6:19)
В Ветхом Завете храм был одним конкретным зданием в Иерусалиме, а в Святое святых нельзя было войти никому, кроме первосвященника, — раз в году. Но теперь храм — не здание, а твоё собственное тело. Дух Святой живёт в тебе. Твоё тело — храм. А дальше — три коротких слова, которые переворачивают всё современное мышление: «и вы не свои». Это полная противоположность лозунгу, с которого мы начали, — «моё тело — моё дело». Павел отвечает: нет, ваше тело — не ваше. Оно принадлежит Тому, Кто живёт в нём. Оно принадлежит Тому, Кто его искупил.
Хочу обратиться ко всем — к тем, кто сейчас читает эти строки.
Если ты сейчас борешься с блудом — с порнографией, с воображением, с тем, к чему привык и в чём стыдно признаться, — помни, что говорит Павел: твоё тело — храм Святого Духа, и блуд (порнея) — это осквернение святыни, в которой Сам Бог поселился. Павел не предлагает тебе техник, не говорит «потерпи». Он говорит — беги, убегай! Оставь, как Иосиф оставил одежду в руках жены Потифара, — и беги.
Если ты в браке — помни: твоё тело уже не только твоё. Оно принадлежит супругу, как и его или её тело принадлежит тебе. Это завет. Не отдавай никому того, что Бог отдал вам в этом завете: ни в реальности, ни в воображении, ни на экране.
Если ты ещё не женат или не замужем — помни: твоё тело принадлежит Христу. Ты — часть Его тела. Любая близость вне завета брака — это попытка отнять часть тела у Христа и отдать её кому-то другому. Возможно, твоё тело в будущем будет принадлежать и твоему супругу или супруге; тогда веди себя так, чтобы ни Христос, ни твой будущий супруг или супруга не были постыжены. Целомудрие — не давление и не отказ от себя, а верность Тому, Кому ты принадлежишь.
Если Христос пока не твой Господь — то всё, о чём шла речь выше, к тебе формально не относится. Но цена и за тебя уже заплачена: Кровь Сына Божия была пролита и за тебя. Сегодня ты можешь принять Его — и обрести настоящую свободу.
К какой бы группе ты ни относился, главное — то, на чём всё это стоит. Павел так смело говорит, что мы не свои, потому что мы действительно куплены. Бог дорого заплатил за нашу свободу. Бог дорого заплатил, чтобы вернуть нас Себе. Цена — это Кровь Его Любимого Сына. Цена — это крест. Цена — это страдания, которых мы не можем себе представить. Когда Христос умер на кресте, Он не просто простил твои грехи — Он выкупил тебя всего: и дух, и душу, и тело. И ты больше не принадлежишь себе. Ты принадлежишь Ему.
А раз так — то твоё тело не для удовлетворения желаний, не для впечатлений, не для самовыражения. Оно дано для одной главной цели: прославлять Того, Кому оно принадлежит. Поэтому живи так, чтобы Хозяин не постыдился того, кому Он доверил это тело.
Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших и в душах ваших, которые суть Божии. (1 Кор. 6:20)
Аминь.