Восьмая глава Первого послания к Коринфянам заканчивается так:
И потому, если пища соблазняет брата моего, не буду есть мяса вовек, чтобы не соблазнить брата моего. (1 Кор. 8:13)
Это очень категорично и очень радикально. Павел говорит не «постараюсь быть повнимательнее» и не «буду осторожнее на общих обедах», а «не буду есть мяса вовек».
Первая моя реакция на эти слова была, если честно, такая: «ага, ещё чего?» Мне не хочется их принимать. Если Павел такой духовный, пусть он и не ест мяса, а у меня никто не отнимет права есть его. Мало ли кто что там думает о мясе, меня это никак не касается. Потому что если довести эту мысль до конца, посмотрите, что получается. Кому-то в церкви не нравится, что я ем, и я больше это не ем. Кому-то не нравится, что я не надеваю галстук, и что, я теперь всегда должен надевать галстук? Кому-то не нравится музыка, которую я слушаю, значит, мне её больше не слушать и не играть? И где тут предел? Неужели мне надо провести опрос и спросить у всех, что мне есть, что пить и какую музыку слушать? А если мнения окажутся противоположными, кого слушать тогда? Того, кто более проблематичный и громче кричит? Если чужой вкус будет решать, как мне жить, я перестану быть свободным человеком и стану заложником чужой совести.
А потом я спросил себя: почему у меня такая бурная негативная реакция на эту мысль Павла? Может быть, и у вас она была такой же. Ответ обнаружился в самой формулировке моего возражения: «никто не имеет права указывать мне, как жить». Я люблю свою свободу, и мы все любим свою свободу и независимость. Мы живём в обществе, где свобода стала наивысшей ценностью и неприкосновенной святыней. Спорить можно почти обо всём, но стоит человеку сказать «это моё личное дело», и спор окончен. Наше общество помешано на личной свободе, и часто это помешательство доходит до откровенных крайностей.
Но ведь и христиане ценят свободу. Мы называем это свободой во Христе: Христос освободил нас от власти греха и от власти закона, мы больше не под законом, и кажется, что мы никому больше ничего не должны. А Павел в восьмой главе говорит то, что по определению противоречит свободе: если твоя свобода может привести другого человека ко греху, эту свободу нужно ограничить. «Если брат соблазняется, я не буду есть мяса вовек». Что, конечно же, означает, что это уже никакая не свобода.
Первая странность
Но если читать послание дальше, обнаруживается интересная деталь. Павел, скорее всего, ел мясо. Откуда мы это знаем? Через полторы главы он скажет коринфянам:
Всё, что продаётся на торгу, ешьте без всякого исследования, для спокойствия совести. (1 Кор. 10:25)
Он, конечно же, говорил о мясе. А мясо на коринфском рынке в основном и было храмовым: скот забивали при святилищах, часть отдавали жрецам, остальное отправлялось на рынок. И Павел говорит: не выясняй, откуда оно, покупай и ешь. Даже в восьмой главе звучала похожая мысль:
Пища не приближает нас к Богу: ибо, едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем. (1 Кор. 8:8)
Как это понимать? В одном месте Павел обещает не есть мяса вовек, а в другом ест сам и другим велит.
Вторая странность
Дальше ещё интереснее. В той самой главе, которую мы сейчас читаем, Павел описывает себя так, что становится неловко:
Для Иудеев я был как Иудей… для чуждых закона — как чуждый закона… Для всех я сделался всем. (1 Кор. 9:20–22)
То есть в обществе иудеев Павел вёл себя как иудей: ел кошерную пищу, соблюдал субботу и так далее. А с язычниками он вёл себя как язычник, и это могло означать, что он не выяснял кошерность того, что ему предлагали, и ел, что дают.
Меня всегда интересовало: а что, если бы эти две группы встретились и поговорили друг с другом о Павле? С одними он ел кошерное, а с другими не ел. С одними он ходил в синагогу, а с другими сидел за языческим столом. Обе группы почувствовали бы себя обманутыми. Не ведёт ли Павел себя как хамелеон? Не проявляет ли он здесь лицемерие?
Контекст
Поворот
Девятая глава начинается с четырёх вопросов подряд:
Не Апостол ли я? Не свободен ли я? Не видел ли я Иисуса Христа, Господа нашего? Не моё ли дело вы в Господе? (1 Кор. 9:1)
В греческом каждый из них построен так, что ответ может быть только один: «да, конечно». Да, он апостол; да, он свободен; да, он видел Иисуса; да, он основал церковь в Коринфе. Павел здесь не сомневается и не ищет совета. Можно сказать, что он возмущается примерно так же, как возмущался я, когда читал его слова в предыдущей главе.
Какой вопрос здесь самый главный? «Не свободен ли я?» Да, конечно свободен. Человек, который только что сказал «не буду есть мяса вовек», открывает следующую главу заявлением о собственной свободе. Он не собирается доказывать нам, что свобода — это плохо. Он собирается доказывать, что свободы у него гораздо больше, чем у нас с вами.
Одно слово
На первый взгляд может показаться, что тема резко меняется. В восьмой главе было мясо и немощный брат, а тут апостольство, зарплата, волы и храмовые служители. Многие так и читают: Павел отвлёкся, пожаловался на отсутствие зарплаты, выговорился и потом вернулся к идоложертвенному в десятой главе. Но в тексте есть слова, которые указывают, что всё это, с восьмой по десятую главу, одна мысль.
Восьмая глава, девятый стих:
Берегитесь однако же, чтобы эта свобода ваша не послужила соблазном для немощных. (1 Кор. 8:9)
То, что здесь переведено словом «свобода», по-гречески звучит как ἐξουσία, экзусия: право, полномочие, власть. А теперь послушайте девятую главу:
Или мы не имеем власти есть и пить? (ст. 4)
Или не имеем власти иметь спутницею сестру жену? (ст. 5)
Или один я и Варнава не имеем власти не работать? (ст. 6)
Если другие имеют у вас власть, не паче ли мы? Однако мы не пользовались сею властью. (ст. 12)
Не пользуясь моею властью в благовествовании. (ст. 18)
Шесть раз в одном отрывке, а в двенадцатом стихе даже дважды, стоит одно и то же слово. Синодальный перевёл его в восьмой главе как «свобода», а в девятой как «власть», но в оригинале это одно слово. Значит, у Павла это одна мысль, он её не прерывает, а иллюстрирует на личном примере.
Немощный
Есть и вторая ниточка. В восьмой главе появляется немощный брат, тот, у кого совесть спотыкается о мясо. Павел говорит о нём почти всю главу, а потом слово «немощный» пропадает и возвращается ровно один раз, в самом конце нашего отрывка:
…для немощных был как немощный. (1 Кор. 9:22)
Это снова ярко указывает, что Павел продолжает свой аргумент из восьмой главы.
«Простите мне такую вину»
Тогда откуда взялась эта тема с деньгами? В этом письме Павел связь не объясняет. Но он вернётся к тому же разговору во втором послании и там скажет открыто:
Согрешил ли я тем, что унижал себя, чтобы возвысить вас, потому что безмездно проповедывал вам Евангелие Божие? (2 Кор. 11:7)
А чуть дальше, с откровенной горечью:
Ибо чего у вас недостаёт перед прочими церквами, разве только того, что сам я не был вам в тягость? Простите мне такую вину. (2 Кор. 12:13)
Простите мне такую вину. То, что он не брал у них денег, они действительно ставили ему в упрёк.
Коринф
Нам это кажется дикостью, за такое скорее хвалят. Но историки, изучающие Коринф того времени, объясняют, что город был римской колонией: богатый торговый центр с культурой чести и стыда, где очень важно было, кто ты и сколько ты стоишь. По таким городам ходили профессиональные ораторы, которых называли софистами. Софист приезжал, читал курс, собирал плату и уезжал дальше, и плата была признаком уровня: хороший оратор стоил дорого.
А Павел, пока жил в Коринфе, кормил себя сам, шил палатки вместе с Акилой и Прискиллой (Деян. 18:3), и за свои проповеди намеренно не брал ни от кого денег.
Вывод коринфяне сделали простой: если он не берёт денег, значит, он их и не стоит. Значит, он никакой не апостол, а бродячий ремесленник, который что-то говорит по вечерам. Вспомните первые четыре главы этого послания: споры о красноречии, сравнение проповедников между собой. Они мерили служителей так, как было принято в мире, по размеру гонорара, и по этой мерке Павел оказывался в самом низу.
Казалось бы, теперь ему надо объяснить, почему он денег не брал. Но Павел делает совсем другое. Первым делом он двенадцать стихов подряд доказывает, что брать эти деньги он имел полное право. Давайте посмотрим, как он это делает.
1. Железное право (ст. 1–14)
Три картинки
Павел приводит очевидные примеры из обычной жизни:
Какой воин служит когда-либо на своём содержании? Кто, насадив виноград, не ест плодов его? Кто, пася стадо, не ест молока от стада? (1 Кор. 9:7)
Три картинки, и все три понятны без объяснений. Солдат не покупает себе еду и оружие за свои деньги. Человек, посадивший виноградник, ест из него виноград. Пастух пьёт молоко от своего стада. Никому не надо это доказывать и объяснять, потому что всякому очевидно: кто работает, тот и кормится от своей работы.
Вол
Дальше Павел обращается к Ветхому Завету:
Ибо в Моисеевом законе написано: не заграждай рта у вола молотящего. (1 Кор. 9:9; ср. Втор. 25:4)
Молотили тогда так: вола гоняли по кругу по разложенным колосьям, и он копытами выбивал зерно. У хозяина был соблазн надеть волу намордник, чтобы тот не ел то, что молотит, но закон это запрещал. Даже вол имеет право поесть от того, над чем трудится.
И Павел спрашивает: о ком заботится Бог, о воле или о нас? Конечно же, о нас. Если Бог позаботился о животном, насколько же больше Он думает о людях, которые трудятся для Него.
Посев
Затем Павел обращается к самим коринфянам:
Если мы посеяли в вас духовное, велико ли то, если пожнём у вас телесное? (1 Кор. 9:11)
Слово «телесное» может сбить с толку, но оно не про плоть и не про грех. Это просто материальное: еда, кров, а скорее всего деньги. Другими словами, Павел говорит: мы вложили в вас гораздо больше, и логично, если вы будете благодарны. Мы дали вам большее, мы посеяли духовное. Разве будет плохо, если получим меньшее?
Деньги для Павла и есть это меньшее. Но тем не менее он говорит, что его труд пастора этой церкви достоин вознаграждения. Это очевидно, потому что так работает везде.
Жертвенник
Доводов вроде бы уже достаточно, но Павел добавляет ещё два:
Разве не знаете, что священнодействующие питаются от святилища? что служащие жертвеннику берут долю от жертвенника? (1 Кор. 9:13)
Так было и в Иерусалимском храме, и в языческих капищах, которых в Коринфе хватало. Кто служит при жертвеннике, тот живёт от жертвенника, и это знали все.
И последний довод, чтобы добить:
Так и Господь повелел проповедующим Евангелие жить от благовествования. (1 Кор. 9:14)
Павел ссылается на слова Иисуса, которые записал Лука: «трудящийся достоин награды за труды свои» (Лк. 10:7). Это уже не рассуждение Павла и не пример из сельского хозяйства, а прямое повеление Христа.
Дело закрыто
Много доводов и много примеров, так что давайте подведём промежуточный итог. У всех этих примеров одна и та же идея: всякий труд вознаграждается. Обычная жизнь, закон Моисея, логика посева и жатвы, храмовая практика и прямое слово Господа Иисуса говорят об одном и том же. А значит, у Павла было право получать содержание от коринфской церкви.
2. И он им не воспользовался (ст. 12, 15–18)
«Однако»
Но двенадцатый стих всё переворачивает, и это центр всего отрывка:
Однако мы не пользовались сею властью, но всё переносим, дабы не поставить какой преграды благовествованию Христову. (1 Кор. 9:12)
Секунду. А в чём был смысл выстраивать длинный аргумент о том, что Павел имел полное право на материальную поддержку, и тут же сказать, что он от неё отказывается? Он собрал сильную, неоспоримую документацию о своём праве на денежную поддержку и тут же порвал её у нас на глазах. Право у Павла было, и он не воспользовался им ни разу.
Видите, что происходит в двенадцатом стихе? Весь предыдущий текст был написан ради него, чтобы показать на собственном примере, как Павел ограничивает свои права ради других и ради Евангелия. В прошлой главе он сказал: если моя свобода и мои права ведут брата ко греху, я откажусь от своих прав, какими бы правильными они ни были. Здесь он показывает на примере своей жизни, как этот принцип работал. Он имел полное моральное право получать деньги от коринфян, но, зная, что это может повредить Евангелию в Коринфе, он отказался от зарплаты.
Преграда
В двенадцатом стихе он говорит это прямым текстом: «дабы не поставить какой преграды благовествованию Христову». Преграда — это то, что кладут поперёк дороги, чтобы человек споткнулся или не прошёл.
И рассуждение у Павла примерно такое. Если я возьму у них деньги, кто-то посмотрит на меня и решит: а, это обычный оратор, очередной софист, говорит красиво и работает за зарплату. Люди не услышат проповедь, они будут считать чужие деньги, и значит, деньги встанут между ними и Христом.
Четыре пути
Историки насчитывают четыре способа, которыми странствующий учитель мог тогда прокормиться.
Первый способ — брать плату за обучение, как софисты. Уважаемо и выгодно.
Второй — найти себе богатого покровителя. Тоже почётно, только покровитель становился тебе хозяином: ты жил в его доме, ел за его столом и говорил то, что его не рассердит.
Третий — просить милостыню, как ходили философы-киники с сумой через плечо. Небогато, зато привычно, никто не удивлялся.
И четвёртый — кормить себя своим ремеслом. Павел выбрал именно четвёртый, тот самый, из-за которого коринфяне его и презирали.
А теперь посмотрите на второй путь, потому что в Коринфе он был самым опасным. Принять деньги от богатого человека значило стать его человеком. Историки говорят, что деньги в том городе означали не помощь, а принадлежность. И это в церкви, где уже спорили: «я Павлов», «я Аполлосов», «я Кифин». Павел перестал бы быть апостолом для всей церкви, он стал бы голосом одной партии, и всякий его довод потом взвешивали бы на весах: а кто ему платит? Так что деньги встали бы между этими людьми и Христом дважды. И Павел решил просто: денег не будет.
Не правило
Здесь важно не перегнуть. Павел не говорит, что служитель не должен получать зарплату, он только что четырнадцать стихов доказывал ровно обратное. И сам он деньги принимал, просто не в том городе, где в тот момент работал.
Другим церквам я причинял издержки, получая от них содержание для служения вам; и, будучи у вас, хотя терпел недостаток, никому не докучал. (2 Кор. 11:8–9)
Филиппийская церковь посылала ему помощь не один раз (Флп. 4:15–16). Павел не принимал денег именно от коринфян.
«Лучше умереть»
И дальше Павел говорит совсем резко:
Но я не пользовался ничем таковым. И написал это не для того, чтобы так было для меня. Ибо для меня лучше умереть, нежели чтобы кто уничтожил похвалу мою. (1 Кор. 9:15)
Обратите внимание, что он вставляет посередине: «я написал это не для того, чтобы так было для меня». То есть не подумайте, что я выпрашиваю у вас деньги.
И дальше:
Ибо если я благовествую, то нечем мне хвалиться, потому что это необходимая обязанность моя, и горе мне, если не благовествую! (1 Кор. 9:16)
Слово «обязанность» здесь означает необходимость, то, чего нельзя обойти. Павел не выбирал себе профессию проповедника, его остановил Сам Христос на дороге в Дамаск и поставил на это дело. И он говорит: тем, что я проповедую, мне хвалиться нечем, я иначе не могу.
Один доллар
Ещё сто лет назад диагноз «диабет» для ребёнка означал приговор. Лечения не было никакого, и единственное, что умели врачи, — сажать ребёнка на голодную диету. Так организм протягивал не месяцы, а год или два, и родители смотрели, как их ребёнок медленно угасает от голода, потому что другого способа продлить ему жизнь просто не существовало.
В 1921 году в Торонто молодой хирург Фредерик Бантинг и студент Чарльз Бест выделили из поджелудочной железы вещество, которое мы сегодня называем инсулином. В январе двадцать второго его впервые ввели человеку. Это был четырнадцатилетний Леонард Томпсон, который умирал в больнице Торонто и весил меньше тридцати килограммов. Мальчик выжил и прожил после этого ещё тринадцать лет, а у врачей появилось лекарство, способное победить диабет.
Такое лекарство сделало бы своих создателей сказочно богатыми, это было очевидно всем. Знаете, за сколько учёные продали патент? За один доллар. Университет открыл производство всем фабрикам, которые могли делать инсулин, чтобы лекарство дошло везде и как можно быстрее. Бантингу приписывают такие слова: инсулин принадлежит не мне, он принадлежит миру.
Бантинг мог стать одним из самых богатых людей своего времени, и у него на это было полное право. Но он от этого права отказался, чтобы между больным ребёнком и лекарством не стояло ничего.
То же самое делает Павел. Он отказался от зарплаты и материальной поддержки, чтобы между Евангелием и людьми не было никакой преграды. Выходит, что свобода — не сокровище, которое берегут; свобода — это то, что тратят на людей.
3. Свобода потрачена (ст. 19–23)
Свободен и раб
Девятнадцатый стих — вершина всего аргумента:
Ибо, будучи свободен от всех, я всем поработил себя, дабы больше приобрести. (1 Кор. 9:19)
С чего Павел начал эту главу? «Не свободен ли я?» А чем он заканчивает? «Я всем поработил себя». В начале главы он свободен так, как только может быть свободен апостол Иисуса Христа, а в конце главы он всем раб. Одна глава, один человек, восемнадцать стихов между ними.
Слово «поработил» здесь очень сильное, у него тот же корень, что и у слова «раб». И глагол возвратный: он поработил сам себя, никто его не заставлял. Раб — это человек, у которого нет ни своего времени, ни своего расписания, ни своего дома; он не решает, куда ему идти и чем заняться, за него решают другие. А Павел, свободный римский гражданин, апостол, человек с правами, говорит, что стал таким по своей воле и для всех.
Для чего он это делает? «Дабы больше приобрести». «Приобрести» — это слово торговца, речь о прибыли. Человек, который только что отказался от денег, вдруг заговорил о прибыли, но речь не о деньгах.
Копилка
Я помню, в детстве папа давал мне карманные деньги на расходы. Я их брал и складывал в копилку. Мне нравилось, что они там лежат, иногда я их доставал и пересчитывал. Папа как-то посмотрел на это и сказал мне: «Зачем ты их копишь? Я даю их тебе, чтобы ты их тратил. Деньги нужны, чтобы их тратить, а не беречь и любоваться на них».
Наверное, это был плохой финансовый совет. Но я тогда понял, что деньги не сокровище, а средство, и дают их не для того, чтобы на них любоваться.
Со свободой у нас происходит ровно то же самое. Нам кажется, что вариантов всего два: или трястись над своей свободой, или гулять на всю катушку. А Павел показывает третий способ ею распорядиться. Он свою свободу потратил, всю до копейки, и потратил не на себя. Он потратил её на иудеев, на язычников, на немощных, на людей, до которых иначе бы не дошёл.
Четыре группы
Для Иудеев я был как Иудей… для подзаконных был как подзаконный… для чуждых закона — как чуждый закона… для немощных был как немощный. (1 Кор. 9:20–22)
Приходит он к иудеям и живёт по-иудейски: ест кошерное, ходит в синагогу, соблюдает праздники. Приходит к язычникам и ест что дают, не задавая лишних вопросов. Встречает человека с болезненной совестью и подстраивается под его совесть. И подводит итог: «Для всех я сделался всем».
В начале я сказал, что это похоже на поведение хамелеона. Но это не совсем так.
Не хамелеон
Посмотрите, что Павел вставляет прямо в середину списка. Он как будто заранее услышал наш вопрос и отвечает на него:
…не будучи чужд закона пред Богом, но подзаконен Христу. (1 Кор. 9:21)
То есть я меняю поведение, но я не человек без закона. Закон у меня есть, и это закон Христов; он мой центр, и он не двигается никуда.
Хамелеон меняет цвет, чтобы его не заметили, чтобы уцелеть. Павел делает прямо обратное: он меняет поведение, чтобы заметили, только не его, а Христа. И цель он повторяет в каждой строчке: чтобы приобрести, чтобы приобрести, чтобы спасти.
Мы точно знаем, что у Павла всегда был один Хозяин и один ориентир. Он никогда не менял своё богословие и своё Евангелие в зависимости от обстоятельств. В Послании к Галатам он рассказывает, как в Антиохии апостол Пётр перестал садиться за стол с язычниками, когда приехали люди из Иерусалима, и Павел обличил его при всех, в лицо (Гал. 2:11–14). Та самая уступка в еде, которую Павел здесь практикует, там оказалась предательством. Почему? Потому что в Антиохии эта уступка означала, что язычники — христиане второго сорта, а значит, на кону было уже само Евангелие.
Да, Павел подстраивался под слабую совесть немощных, но так, что Евангелие никогда не менялось. Хамелеон ничего бы не сказал Петру и спрятался бы, чтобы не раздражать людей. Но Павел не об этом, его цель — приобрести людей для Христа.
Чтобы спасти
Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых. (1 Кор. 9:22)
Он говорит об этом скромно: не «чтобы спасти всех» и не «чтобы у меня были результаты», а «чтобы спасти по крайней мере некоторых». Он просто убирает со своей стороны всё, что может помешать.
«Для немощных был как немощный». Немощный — это тот самый брат из восьмой главы, у которого совесть спотыкается о мясо. Мы вернулись туда, откуда начали, и круг замкнулся.
И мясо
А значит, и первый наш вопрос находит ответ. Ел ли Павел мясо? Ел, и другим велел. Как же тогда «не буду есть мяса вовек»?
Посмотрите на первую половину того предложения: «если пища соблазняет брата моего». Это условие, и оно включается тогда, когда рядом человек, которому это стоит души. Павел отказался не от мяса, он отказался от права есть его не глядя на того, кто рядом. Свою свободу он никуда не дел, он просто перестал считать её своей.
И последний стих нашего отрывка:
Сие же делаю для Евангелия, чтобы быть соучастником его. (1 Кор. 9:23)
Ради этого всё и делается: не ради принципа и не ради репутации, а ради Евангелия.
Заключение
Свободен от всех
В самом начале я говорил, что мы боимся стать заложниками чужой совести. Если каждый будет решать за меня, что мне есть и что слушать, какой же я свободный человек?
Павел отвечает на это так:
Ибо, будучи свободен от всех, я всем поработил себя. (1 Кор. 9:19)
Он говорит это прямо: свободен от всех. Павел не подчинился ни коринфским вкусам, ни чьим-то капризам, он не спрашивал ни у кого разрешения, что ему есть. Он сам, по своей воле, отдал себя в рабство, но не людям: он поработил себя делу Евангелия. Хозяин у него один, и это не мнение брата, а Евангелие Иисуса Христа.
Ради чего
Восемь раз Павел повторяет это в девятой главе:
…дабы не поставить какой преграды благовествованию Христову (ст. 12);
…дабы больше приобрести (ст. 19);
…чтобы приобрести Иудеев… чтобы приобрести подзаконных (ст. 20);
…чтобы приобрести чуждых закона (ст. 21);
…чтобы приобрести немощных… чтобы спасти по крайней мере некоторых (ст. 22);
Сие же делаю для Евангелия (ст. 23).
Восемь раз в шести стихах. Свою свободу он тратит на одно: чтобы люди, которые сейчас снаружи, оказались внутри.
Два вопроса
Павел отличался от нас одной привычкой. Мы обычно задаём себе один вопрос: имею ли я на это право, можно мне так поступать или нельзя? Павел на этот вопрос ответил, целых четырнадцать стихов на него потратил, и право у него было. Но он на нём не остановился и задал второй вопрос: не помешает ли это кому-нибудь дойти до Христа?
Это ведь совсем разные вопросы, и второй мы себе задаём куда реже.
Кто снаружи
Павел говорит о двух людях, и обоих надо увидеть. Первый — брат, который рядом, тот самый немощный из восьмой главы, который об меня спотыкается. Второй — тот, кто до Христа ещё не дошёл: сосед, человек на работе, взрослый сын, который в церковь больше не ходит.
Ради второго Павел и стал «всем для всех». Он ел не своё, ходил не туда, где ему удобно, жил не так, как ему хотелось, чтобы дойти до тех, до кого иначе бы не дошёл.
Подражатель
Это непросто, и Павлу, я думаю, было непросто тоже. Умному, образованному человеку с большими перспективами отказываться от комфорта и подвергать свою жизнь опасности ради людей, которые часто это и не ценили. Откуда у Павла были силы так себя вести?
Этот аргумент Павел ведёт к одиннадцатой главе, где он скажет:
Будьте подражателями мне, как я Христу. (1 Кор. 11:1)
И что сделал Христос?
Ибо вы знаете благодать Господа нашего Иисуса Христа, что Он, будучи богат, обнищал ради вас, дабы вы обогатились Его нищетою. (2 Кор. 8:9)
Он был богат и обнищал ради нас. У Него было полное право остаться там, где Он был, но Он потратил это право до конца, на нас. И только поэтому и у нас сегодня есть что тратить.
Свобода — не сокровище, которое берегут. Свобода — это то, что тратят на людей.